Война — это способ разбивать вдребезги, распылять в стратосфере, топить в морской пучине материалы, которые могли бы улучшить народу жизнь и тем самым в конечном счете сделать его разумнее...   Оруэлл Джордж 

Отзывы о банках


InfoBank.by – Все банки Беларуси  >  Сколько бы денег у вас не было, с вами это может случится

Сколько бы денег у вас не было, с вами это может случится

Размер шрифта:    Уменьшить шрифт  Восстановить исходный рзмер  Увеличить шрифт 
6697

Для чего нужны деньги? Для того что бы человек мог себе позволить материальные и духовные блага. Мог купить еду, одежду, сходить на премьеру фильма ну а летом поехать в путешествие к морю или в горы. Деньги дают определенную степень свободы. Человек может даже сменить место проживания и страну при наличии денег, хотя бы на билет.
 

Часто разные люди попадают в неприятные ситуации за, казалось бы, обычное высказывание своего мнения. Вот вам пример - журналист прокомментировал действия игрока

"Освещая матч «Барселоны» с «Ференцварошем» (5:1) в Лиге чемпионов, обозреватель Сальвадор Сострес дал 17-летнему форварду следующую характеристику: «У бегущего Ансу есть что-то от газели, молодого и черного «мантеро» (одно из обозначений мигрантов, нелегальных уличных торговцев на испанском языке), которого вы внезапно увидели бегущим вдоль Пасео-де-Грасиа (один из главных проспектов Барселоны), когда кто-то крикнул: «Вода, вода!», — или объявил, что прибыла городская стража. Следы джунглей в центре города. Теперь этого не происходит, потому что для Ады Колау (мэр Барселоны) преступниками являются полицейские, а не «мантерос», которым больше не нужно убегать»

Это высказывание комментатора сочли расистским, и он ощутил на себе давление и травлю.

Ему пришлось принести извинения: — Некоторые мои выражения были восприняты как расистские оскорбления. Но у меня не было такого намерения, — приводит слова Состреса The Team."

Еще один пример: "Бывшего вратаря сборной Германии по футболу Йенса Леманна уволили с руководящей должности в берлинском клубе "Герта" за расистские высказывания.

 
фото   championat.com

"Подобные заявления противоречат ценностям, которые отстаивает "Герта", — говорится в заявлении клуба.


Леманн освобожден от должности в совете директоров за оскорбительное сообщение в адрес темнокожего спортсмена Денниса Аого, экс-защитника национальной команды.


Аого, который работает экспертом на телеканале Sky Sports, опубликовал на своей странице в Instagram скриншот сообщения от Леманна, где тот называет его "чернокожим парнем по квоте" и сопровождает эти слова смеющимся смайликом.


Леманн принес извинения и заявил, что его высказывания о квоте неправильно поняли. Но компания Tennor Holding — один из спонсоров "Герты" — уволила Леманна, представлявшего ее интересы в клубе. На телеканале Sky также сообщили, что больше не будут приглашать Леманна в качестве спортивного комментатора."


Мы видим, что последствия, которые обрушились на этих людей, явно несоразмерны с теми действиями, которые они сделали. Подчеркнем - это успешные, в том числе и финансово люди, которые имеют право (как и каждый человек) на свою точку зрения.

Мы обнаружили на просторах Интернета интересную статью в которой автор - Christophe Van Eecke высказывает взгляд на то как происходят такие ситуации и что можно противопоставить этому.

 
 фото     amazonaws.com

Мы сделали перевод данной статьи,
добавили картинки и предлагаем его вам для ознакомления. Ибо деньги, деньгами, а надо знать, как можно противостоять психологическому давлению. Или потом придется потратить очень много денег на походы к психотерапевту и восстановление уверенности в себе.
 
"Хорошая" смерть, отмените практику и логику пыток
 
Распятие - это публичная казнь, во время которой человека привязывают к столбу и уничтожают.  В настоящее время такую же казнь применяют в современном обществе, но уже без привязывания к столбу, а просто обвиняя человека в социальных сетях или ином медиа пространстве. Уничтожение происходит не физически, а социально.
 
 
Но в то время как мы привыкли к циклу общего возмущения, которое предшествует каждому такому факту, отчаянным публичным извинениям и разрушительным последствиям для людей, подвергшимся нападкам, мы часто не знаем, что мы могли бы сделать, чтобы остановить этот тип агрессии.

Часть решения состоит в том, чтобы получить как можно более четкое представление об этом явлении, исследуя его структуру
. Философские и исторические исследования о публичных казнях и пытках могут помочь пролить свет на моральную логику, которая управляет циклом жестокого обращения.

Ибо как публичное посрамление, так и распятие человека структурированы как публичные акты пыток, и их цели похожи на средства обеспечения политического или культурного контроля.

Публичная казнь

В Зрелище Страданий Питер Шпиренбург, занимающийся широким изучением публичных казней в доиндустриальной Европе, отмечает, что “казнь изначально означала приведение в исполнение любого приговора, а не только смертных приговоров”.

Из рассуждений Шпиренбурга следует, что публичные казни в какой-то степени были спланированы с определенным сценарием и было необходимо, чтобы осужденный или осужденная сыграли свою роль.

Это было связано с функцией казни как сдерживающего фактора: “Назидательный аспект тогда заключается в наказании, которое переносится смиренно и послушно. Все это, конечно, предполагает общество, которое привыкло к открытому причинению боли. Только тогда власти смогут надеяться, что этот пример наказания будет эффективным как средство устрашения”.

Тревожно думать о том, насколько сегодняшние публичные обвинения похожи на эти средневековые публичные казни.

Из трех элементов, перечисленных Шпиренбургом, соучастие осужденного является самым интересным.

Как утверждает Шпиренбург, “в глазах властей инсценировка казней достигла своей самой прекрасной формы конечного успеха”, когда преступник раскаялся и принял свое наказание.

“Для этого требовалось его сотрудничество. Он должен был убедиться в справедливости своего наказания … Примечательно, что те, кто собирался умереть, должны были раскаяться и убедиться в неправильности своих поступков и праведности своей смерти”.

 
фрагмент из статьи «Почему они признаются» (газета Правда 27.01.1937)
 
 Отсутствие такого сотрудничества не только сделало казнь менее совершенной, но и сделало ее потенциально опасной для властей: осужденный, отказавшийся играть роль кающегося, мог бы вызвать сочувствие общественности, особенно если бы существовали сомнения в его виновности, и тогда весь спектакль мог бы обернуться против палачей и властей, и спровоцировать беспорядки, иногда это случалось.

В нашей нынешней ситуации, когда человека обвиняют в чем то, смиренное принятие вины осуществляется через унижение публичного извинения.


Это несовпадение: извинение сейчас функционирует как признание—оно подразумевает признание проступка.

Особенно это эффективно, если обвиняемый человек невиновен в каком-либо проступке. Его извинение является фактом, который делает обвинение реальным для остальных. Вот почему палачи всех времен и режимов, так усердно добивались "признательных" показаний. Именно признание вины через оговор или извинения, подтверждают для остальных что действительно: " это было на самом деле и он виновен"

Признание обвиняемого - это печать, которая удостоверяет справедливость карательного процесса. Это момент, когда жертва правильно играет свою роль и добровольно идет на смерть.

Извиниться—значит умереть "хорошей" смертью.
 
Обвиняемый дает своим палачам подтверждение их правоты, которого они очень хотят и в котором нуждаются, и подтверждает, что они "все делают правильно".

И все же проявления добровольного унижения — это не полный набор действий для действительно "хорошей" казни.

Публичное зрелище казни и боли (которое сейчас является в первую очередь психологической болью унижения и отвержения), ее терпимость и принятие за норму, со стороны общества (о чем свидетельствует радостное распространение фото и видео такого публичного унижения) также играют свою значительную роль в этом спектакле устрашения.

Чтобы понять весь масштаб последствий, нам необходимо рассмотреть публичные нападки на человека, так же, как и публичные "признания и извинения" немного под другим углом. Мы рассмотрим их как публичную форму пыток. Только когда мы рассматриваем их именно как форму пытки, становится очевидной вся сила ее насилия.

Разрушение организма

В книге Тело и Боль, исследуя боль как разрушительную силу в человеческом опыте, Элейн Скарри утверждает, что “пытка состоит из первичного физического акта, причинения боли, и первичного словесного акта, допроса. Первое редко случается без второго.”

Это означает, что при пытках боль, как правило, причиняется с целью вымогательства информации у жертвы, которую заставляют говорить вещи, которые он не хочет говорить, будь то признание вины или сведения, которые мучители хотят получить.

С одной стороны, физическое тело страдает. Но пытки также атакуют разум. Поскольку мысли невозможно избить или повесить на дыбу, именно физическая боль используется для подавления духа жертвы. Тело используется как средство, чтобы добраться до души человека.

Пытка нацелена на физическое тело, потому что именно человеческое тело опосредует контакт разума с окружающим миром. Мы смотрим глазами, ощущаем изменение температуры всем своим телом, определяем запахи носом и т.д. В обычной жизни мы склонны полагаться на окружающие предметы и окружающую среду почти так, как если бы они были продолжениями нашего тела.

“Люди и их мир”, - пишет Скарри в книге " Сопротивление представлению, “являются коэкстенсивными”. Стулья облегчают часть работы нашего позвоночника и ног. Велосипеды и автомобили - это продолжение наших ног и ступней, которые помогают передвигаться так быстро.

Дома и одежда окутывают нас, как дополнительные слои кожи, защищая от непогоды. Эта похожая на протез особенность нашего непосредственного окружения особенно заметна у людей с ограниченными возможностями.

Инвалидная коляска, костыли или слуховой аппарат заменяют функции определенных частей тела. Но даже для здоровых людей мир, каким он предстает перед нами, редко воспринимается как полностью внешний.

Часть цели физических пыток состоит в том, чтобы сделать этот окружающий мир чуждым и враждебным. Жертвы пыток, как правило, лишены элементарного комфорта. Они должны спать на грязных полах или на грязных матрасах. Им дают плохую пищу и плохую воду для питья, из - за чего они заболевают. В тюрьмах их лишают таких привычных вещей как средства гигиены.

Во время допроса делают так что бы привычные вещи могли приносить боль и страдание. Например, бьют жертву толстой книгой по голове. Таким образом, элементы мира, которые обычно являются знакомыми, близкими и успокаивающими, становятся ненадежными и враждебными.

Это приводит к тому, что мир жертвы сводится к их собственному физическому телу. Чем дольше и интенсивнее будет продолжаться этот процесс, тем больше мир для жертвы пыток будет сжиматься.

Но причинение физической боли еще и настраивает жертву против собственного тела, которое в равной степени превращается во врага. Как говорит Скарри, “Тело заключенного [превращается] в активного агента врага, именно тело настоящая причина его боли”.

 
Мучения Агаты Сицилийской (художник Себастьяно дель Пьомбо)
 
Боль всегда находится на теле или внутри него. Если человек потенциально или теоретически как-то может убежать от внешнего источника боли или дискомфорта, то боль, причиняемая его собственным телом, неизбежна. Эта боль даже не должна быть сильной, чтобы быть всепоглощающей. Просто подумайте о том, в какой степени больной зуб может поставить под угрозу функционирование человека. Головная боль может быть изнуряющей.

По мере того, как боль, причиняемая собственным телом, возрастает, возрастает и чувство, что эта боль поглощает вас. Возникает чувство беспомощности и обреченности.

Конечно, случаи публичного позора или нападок и обвинений не всегда связаны с причинением физической боли—физическое тело жертвы не всегда подвергается насилию. Тем не менее, очень похожий эффект достигается при разрушении социального мира жертвы.

Это объясняет, почему важно, чтобы позор и обвинения были именно публичными мероприятиями—они предназначены для изоляции обвиняемых от общества. Эта изоляция ощущается как физическая, так и духовная. Разрушение мира, которое достигается в пытках разрушением тела и его связи с непосредственным физическим окружением, достигается в современной культуре за счет создания ужасного состояния одиночества, которое в равной степени отрезает жертву от привычного мира.
 

В Талмуде предусмотрены наказания за некоторые преступления, связанные с насильственным разрывом привычных родственных и общинных связей осужденного.
 
Среди них наиболее часто применялось "отстранение". Оно преследовало цель заставить человека, допускающего незначительные нарушения Талмуда, подчиниться закону и строго следовать его предписаниям.


"Отстраненный" человек не имел права носить кожаную обувь и стричь волосы. К нему запрещалось подходить ближе, чем на четыре локтя.
Если после этого наказания человек не менял свое поведение, он мог быть подвергнут еще более суровому наказанию: изгнанию из общины. Последний вид наказания применялся по решению суда не только в отношении к неисправимому "отстраненному", но и за убийство на почве кровной мести, за случайное убийство или убийство по ошибке. Осужденный должен был находиться в одном из шести городов-убежищ, определенных по приговору суда, до смерти Первосвященника, при котором он совершил преступление. После смерти Первосвященника он возвращался домой (Бе Мидбар 35:2-8).


Этот опыт был наиболее красноречиво описан Ханной Арендт в ее анализе истоков тоталитаризма. Арендт утверждает, что вызывание у людей состояния одиночества приводит к разрушению всякого чувства общности, превращению индивидов в изолированные атомы и тем самым подготовке их, через вызванный страх, к тоталитарному правлению.
 
Как объясняет Арендт, “Тоталитарное господство ... основывается на одиночестве, на ощущении полной непричастности к миру, что является одним из самых радикальных и отчаянных переживаний человека”. Как отмечает Арендт, “Одиночество-это не одиночество. Одиночество требует одиночества, в то время как настоящее одиночество наиболее остро проявляется в компании других”.

Одинокий человек “оказывается окруженным другими людьми, с которыми он не может установить контакт или нападкам которых он подвергается … Другими словами, в одиночестве я "сам по себе" ... тогда как в одиночестве я на самом деле один, покинутый всеми остальными".

Функция публичного позора и нападок состоит в том, чтобы вызвать одиночество—это отрезает жертву от всего знакомого человека. Это делает его жалким неприкасаемым и имеет своей единственной целью его полное удаление из общества.

Это достигается путем обнародования страшных обвинений в ужасных поступках, и гарантирует, что этот человек потеряет работу, средства к существованию, свой круг общения и почти наверняка не найдет другую работу в обозримом будущем.

По аналогии с физическими пытками, когда повседневные предметы (стул, еда, которую едят) и даже само тело превращаются во враждебное оружие, весь окружающий мир превращается во враждебную среду для публично опозоренного человека, которого теперь все избегают. Те самые люди, которые еще недавно были друзьями и коллегами, теперь являются оружием, причиняющим боль своим отсутствием, подтверждая изоляцию жертвы.

Таким образом, безопасность, которую человек чувствует в человеческом сообществе, разрушается, а мир становится враждебным. Это эффективно уменьшает пределы человеческого бытия до пределов тела. Любой человек, который когда-либо страдал от серьезного общественного позора, признает, что границы своего тела - это очень тонкая оболочка между собой и враждебной средой.

 
Разрушение голоса

Разрушение тела жертвы пыток, как правило, влечет за собой уничтожение голоса жертвы, исключение возможности что-то противопоставить обвинениям. И это является вторым актом разрушения, который Скарри идентифицирует в своем анализе пыток.
 
 
Как объясняет Скарри, голос жертвы пыток присутствует в криках боли и в речи, которую его заставили говорить.

При пытках крики жертвы “становятся собственностью мучителей одним из двух способов. Они, прежде всего, будут использованы как повод для ... еще одного акта наказания.

Когда мучитель показывает, что контролирует голос другого, сначала вызывая крики, он теперь показывает тот же самый контроль, останавливая их: дубинку, подушку, пистолет, железный шар, грязную тряпку или бумажный пакет с экскрементами засовывают в рот человеку …

Во-вторых, во многих странах эти крики, как и слова признания, записываются на магнитофон, а затем воспроизводятся там, где их могут услышать сокамерники, близкие друзья и родственники”.

Это используется для запугивания тех, кто был не согласен с обвинениями, но кого еще не подвергли пыткам.
После предъявления обвинения жертва не имеет права прибегать к устному обращению, кроме заготовленного обвинителями признания.

Любое отрицание обвинения воспринимается как еще одно свидетельство непримиримости—любой протест становится признаком неповиновения.

Необходимы только признание и раскаяние.

В этом случае голос жертвы и сами слова используются против обвиняемых как оружие. Говорить вообще что-то отличное от признания - значит быть виновным.

Вот почему в случаях публичной травли самым страшным является не первоначальное обвинение, а именно извинение (это равносильно признанию вины).


Извинившись перед своими мучителями, вы сдаетесь и показываете, что не будете кусать руку, которая душит вас.  Вы стали послушными.
 
Из обвинительной речи Прокурора СССР Вышинского А.Я. (газета Правда от 29.01.1937года)

Кроме того, публичное зрелище унижения и признания вины с извинениями демонстрирует вашим последователям, близким друзьям и родственникам, что именно их ждет, если они пойдут против власти.

Как и записанные крики о пытках, о которых упоминал Скарри, или публичные казни, о которых упоминал Шпиеренбург, это насилие запугивания на примере.


Здесь есть горький, но ценный урок для тех, кто сталкивается с публичным позором или обвинениями.
 

Что бы вы ни делали, и каким бы заманчивым это ни было, вы никогда, никогда не должны извиняться.
Единственный разумный ответ-это неповиновение.


Это требует мужества, и это может показаться болезненным и мучительным, но, когда ситуация и так болезненна и мучительна, извинения вряд ли это изменят. Жертва может, по крайней мере, восстановить или сохранить некоторую самооценку, не поддавшись воле обвинителей.

Конечно, имеет смысл извиниться, если вы действительно совершили преступление или проступок. Но в этом случае искреннее извинение почти всегда имеет восстановительную силу.


Это поможет преступнику смириться с тем, что он сделал, и начать исправляться. А для жертв и их семей, даже если они (пока) не могут заставить себя простить, искреннее извинение, по крайней мере, влечет за собой признание проступка и освобождает их от бремени необходимости настаивать на том, что был совершен проступок.

Это прекращает борьбу за признание и позволяет начать процесс исцеления.


Но в случаях публичного позора и несправедливых обвинений - извинения никогда не имеют никакого значения: это просто часть наказания.

Там, где восстановительное правосудие рассматривает извинения как часть конструктивного процесса реабилитации, тоталитарные режимы используют извинения как инструмент, с помощью которого они причиняют больше боли. Нет абсолютно никакого чувства взаимности, прощения или закрытия проблемы.

Публичные нападки и позор коварны, потому что они лишают своих жертв их голоса. Когда у тебя таким образом воруют голос, это глубоко травмирующее переживание: становится ясно, что ничто из того, что ты говоришь, даже не говоря очевидной правды, вообще ничего не изменит.

Возможно, именно в этот момент чувство одиночества становится наиболее глубоким, и жертва чувствует себя наиболее отчаянно потерянной.

Разрушение истины

Важным следствием этой тактики пыток является их вклад в уничтожение истины, которая является неотъемлемой частью разрушения социального мира, и которая в значительной степени достигается путем лишения жертв их голоса.

Одна из причин, по которой пристыженные жертвы принуждаются к ложным или самооговорам, заключается в том, что толпе необходимо поддерживать представление о реальности, которое не поддается личному опыту и анализу.

Реальность и истина определяются идеологией, а не устанавливаются с помощью условностей эмпирического исследования и рационального обмена мнениями.
 

Это нигде не проявляется яснее, чем в дебатах о расе (где новомодные и вопиюще расистские концепции “превосходства белых” и “структурного расизма” превосходят все эмпирические доказательства истинных и сложных причин расового неравенства) и половых различиях (где концепция гендера поглотила биологический пол до такой степени, что даже сексуальный диморфизм у людей теперь отвергается как простая социальная конструкция, а не основной эмпирический факт).

Этот процесс показал себя в университетах, где даже штатные профессора теперь боятся сказать что-либо, что может оскорбить, даже если это установлено наукой или является доказанным фактом.

Но когда голоса науки и разума умолкают, тоталитарное правление начинает преобладать.


Как объясняет Арендт, “Идеальным субъектом тоталитарного правления является не убежденный нацист или убежденный коммунист, а люди, для которых больше не существует различия между фактом и вымыслом (т. е. реальностью опыта) и различия между правдой и ложью (т. е. стандартами мышления)”.
 
Даже те, кто в частном порядке знает, что они исповедуют идеологическую неправду, также знают, что им не следует говорить об этом из страха за свою жизнь и свою работу, которой они добывают средства к существованию. Уже даже не ясно, кому из коллег и друзей можно доверять. Новые истины диктуются централизованно, и выбор таков: соответствовать или погибнуть.

Таково состояние человека в мире абсолютной относительности фактов и ценностей (кроме его собственных, конечно).

Это мир, в котором нет ничего определенного (кроме диктатов толпы) и где возможно все (кроме здравого смысла и эмпирически проверяемого).

Это мир, в котором одинокие люди (учителя, студенты, писатели и в основном все, кто боится последствий несогласия или воспринимаемой “нечувствительности”) вынуждены жить в альтернативной реальности, где больше нет обращения к фактам.

Это мир, управляемый единственным, что остается, когда исчезает объективная истина: властью.


Одиночество, вызванное зрелищем публичного позора и нападок, занимает центральное место в создании этой идеологически обусловленной вселенной. “Что готовит мужчин к тоталитарному господству в нетоталитарном мире, -пишет Арендт, - так это тот факт, что одиночество, которое когда-то было пограничным переживанием, обычно испытываемым в определенных маргинальных социальных условиях, таких как старость, стало повседневным переживанием”.
 
Зрелище позора призвано вселить страх в сердца публики и побудить ее подчиниться, а не говорить вслух то, что мы знаем, как истину.


Подобно телам, разбитым о колесо или болтающимся на виселице в средние века, лица и имена опозоренных в социальных сетях и по телевидению выставляются в качестве сдерживающих факторов.  

Эти истории предупреждают остальных несогласных - Вот что произойдет, если вы ослушаетесь, и это может случиться с кем угодно в любое время, в любом месте, у нас вы все под надзором.

Разрушение общества

И это так и есть. Многие комментаторы отмечали явно произвольный отбор жертв для отмены и посрамления. Почему человек Х, а не человек Y? Это тоже является особенностью, действующей тоталитарной моральной логики.

Как у Кафки: мы все можем проснуться однажды утром и обнаружить, что нас обвинили, хоть мы не сделали ничего плохого.

Но когда жертвы выбираются произвольно, одиночество становится повседневным переживанием, потому что мы узнаем, что для выживания в этой системе мы должны быть предельно осторожны во всем, что мы говорим или делаем.
 
 

Мы становимся тюремщиками друг друга, даже когда осуществляем самый строгий надзор за своими мыслями и речью.

Мы считаем, что у стен есть уши, а окружающий мир враждебен.

В этом смысле произвол занимает центральное место в тактике разрушения социального мира. Каждый является подозреваемым и, следовательно, потенциальной жертвой. Любой может уничтожить кого угодно в любое время с помощью доноса. Не доверять никому.


В то же время, однако, утверждение о том, что жертвы выбираются произвольно, верно лишь частично. Похоже, что при проведении репрессий действительно есть профиль или набор профилей. Многие жертвы не были известны широкой публике до того, как они впали в немилость.

Их позор сделал их печально известными. Кроме того, многие жертвы были либералами из лучших побуждений, которые становятся мишенью для того, что часто является очень незначительным или незначительным псевдопреступлением: неудачной шуткой, поспешным твитом, который оказался непреднамеренным смущением, или использованием безобидного слова, которое только очень чувствительные люди могут истолковать как расизм или сексизм.

На самом деле, многие жертвы обвинений вообще не сделали ничего плохого.


Обвинение и нападки - это трусливая тактика. Это форма самосуда, которая любит охотиться на легких жертв. В этом отношении он снова следует структуре пыток, которая в равной степени труслива. Разница в силе сторон абсолютна.

Палачи ничем не рискуют, применяя пытки
. Они не рискуют подвергнуться возмездию, потому что жертва беспомощна. Жертвы обвинений и публичного позора аналогичным образом отбираются за их уязвимость и соглашение к "сотрудничеству".

Одна из причин, по которой так мало открыто расистских или сексистских личностей когда-либо успешно стыдятся прогрессивной толпы, заключается в том, что такие люди просто не запуганы своими обвинителями и, как правило, живут в социальных кругах за пределами их досягаемости.

Убежденные сторонники превосходства белой расы или сталинисты, например, уже, как правило, существуют на периферии общества и вряд ли воспринимаются основной культурой. Их убеждения настолько сильны, что в каком-то смысле они были счастливы покончить с собой и замуровать себя в крепости собственного идеологического пузыря.

Поэтому толпы тщательно отбирают своих жертв из числа впечатлительных либерально настроенных людей, которые уже привержены прогрессивным ценностям, которые боятся, что их назовут расистами или сексистами.

Но эти люди меньше всего вероятно, будут виновны в моральных преступлениях, в которых они обвиняются. И это, в свою очередь, объясняет, почему у них так часто возникает совершенно понятный, но неправильный рефлекс, когда они пытаются извиниться за любое предполагаемое нарушение.

Даже их моральная доброта цинично превращается в оружие уничтожения. Быть добрым становится больно.

Надписи силы

Это подводит нас к заключительной части цикла пыток: нанесению правды мучителя на тела их жертв. Такая надпись необходима, потому что любая истина, чтобы проявиться, должна быть где-то начертана.

Это то, что Скарри объясняет в своем обсуждении войны. Войны-это идеологические состязания: два мировоззрения борются за господство в социальном мире, и только одно может победить.

Это означает, что на время конфликта неясно, какой набор правил и ценностей будет принят. Как только конфликт будет решен, победившей стороне необходимо заново связать свои символы, правила и ценности с “силой и мощью материального мира”, чтобы утвердить их в качестве новой реальности.

Израненные тела в материальном смысле являются неоспоримым доказательством победы и, следовательно, доказательством реальности победившего мировоззрения.


В культурных войнах это ничем не отличается. Пристыженные лица униженных жертв насилия - это явная идеологическая истина.

Социальная власть реальна только в той мере, в какой она может стать реальной в своих последствиях
. Если вы можете заставить других действовать так, как вы хотите, чтобы они действовали, ваша власть над ними реальна.

Вы можете установить эту власть либо путем убеждения людей в своей правоте с помощью пропаганды и СМИ, кстати именно поэтому все тоталитарные системы стремятся контролировать образование, что позволяет им воспитывать следующее поколение. Либо это можно сделать с помощью грубой силы насилия и запугивания.

Но в любом случае, как утверждал греко-немецкий философ Панайотис Кондилис, тот, кто может диктовать обязательные интерпретации мира, будет править миром.


Когда мы действуем так, как будто толпа права, если мы безоговорочно подтверждаем их видение мира, то именно их видение мира становится реальным в своих последствиях.

Как вы можете отрицать его реальность, если сами действуете в соответствии с его принципами? Если вы действуете так, как будто ваш угнетатель прав, вы становитесь соучастником в своем собственном рабстве и эффективно доказываете своими собственными действиями, что ваш угнетатель действительно праведен.

В этот момент ты умираешь "хорошей смертью".

Именно поэтому, как Сюзанна К. Лангер написала в Философии в новом ключе, “Мужчины страстно борются против того, чтобы их заставляли говорить неправду, потому что совершение обряда всегда в какой-то мере соответствует его значению … Это нарушение личности. Быть обязанным признаваться, учить или восхвалять ложь всегда воспринимается как максимальное оскорбление, превышающее даже насмешки и иные унижения”.

Вот, опять же, почему именно извинение убивает: это акт морального самосписания и, следовательно, самоуничижения.

Подобно хорошему осужденному, придерживающемуся сценария во время казни в средние века, признание и раскаяние обвиняемого дает власть имущим то, чего они хотят и в чем нуждаются больше всего: согласие.

После этого жертва исчезает из социального мира, израсходованная и выброшенная, в то время как толпа переходит к своей следующей жертве.

Идеологический зверь подобен Маммоне: его постоянно нужно кормить, чтобы прокормить себя. И вот, по одной душе за раз, мы должны превратиться в огромную армию нежити.

Казнь была отменена

Идеология бездушно расточает человеческую жизнь. Настойчиво требуя самых безопасных мест для своих союзников, активисты рады превратить жизнь в сущий ад для всех остальных. Для людей, которые утверждают, что в высшей степени обеспокоены вредом, психическим здоровьем, достоинством и хрупкостью людей, они небрежно и даже радостно стремятся уничтожить тех, с кем они не согласны.

При этом они счастливо игнорируют неудобный факт, что обвиненные и пристыженные также являются человеческими существами с реальными жизнями, реальными чувствами и реальными семьями, у которых, как и у всех нас, есть только один шанс на жизнь и счастье, прежде чем исчезнуть в вечности небытия.

 
Какое богоподобное высокомерие - считать за собой право, исходя из самых благовидных моральных соображений, ломать и обрывать такие жизни.

Трудно понять, как остановить этот безжалостный натиск разрушительной ярости. Толпа бесформенна и безлика.

Несмотря на то, что это поощряется видными представителями и теоретиками, не существует центрального органа или группы агитаторов, не говоря уже о назначенном лидере или официальном учреждении, к которым можно было бы обратиться в качестве ответственных сторон за любой конкретный случай публичного позора или обвинений.

Толпа обеспечивает идеальное прикрытие для индивидуальной ответственности, что является еще одним признаком трусости.
Тем не менее анализ обвинений и публичного позора как формы публичных пыток дает по крайней мере три предположения, которые могут помочь разрушить его ужасную силу.

Эти три предложения не являются новыми или оригинальными, но они потенциально сильны и, следовательно, полезны в качестве форм сопротивления.

Первое:


Поскольку публичные казни зависят от присутствия и поддержки аудитории, чтобы быть успешными. Первым способом противостоять смертельной культурной логике пыток это - отказать ей в аудитории.

Проигнорируйте обвинения или сделайте очень публичное зрелище из вашего презрения к этому процессу. Здесь работодателям предстоит сыграть важную роль: не поддавайтесь моральному шантажу. Не увольняйте, не заставляйте замолчать коллег или сотрудников, которые обвиняются в предполагаемых моральных преступлениях.

Продолжайте работать как обычно, как ни в чем не бывало. Не допускайте, чтобы обвинения была проблемой. Игнорируйте призывы бойкотировать магазины, подвергающиеся обвинениям, продолжайте посещать выступления артистов, которых вызвали, читайте книги, которые считаются токсичными, общайтесь с коллегами, которые были отмечены как не соответствующие последним моральным стандартам. Оппозиция должна быть публичной, чтобы это имело значение. Стоит устраивать спектакль из своего несогласия.

Второе:


Поскольку участие жертвы имеет решающее значение для "хорошей" казни, мы также должны, как отдельные люди, противостоять стыду, если станем мишенью обвинений.

Это самая трудная форма сопротивления, так как обычно она требует огромного мужества
.

Поэтому мы не должны винить жертв, если они не могут собраться с духом, чтобы противостоять своим преследователям, ибо это просто усилило бы их чувство стыда и одиночества невыразимо жестоким образом.

И все же отказ от стыда и вины играет центральную роль в победе над психологическими пытками.

Не следуйте сценарию
. Да, если вы правы, то никогда не извиняйся. Не вступайте в объяснения: если бы толпа была восприимчива к рациональным аргументам или общей порядочности, они бы в первую очередь не прибегали к практике обвинений и нападок.

Помните, что у тех, кто вас мучает, нет разумных оснований взывать ни к вашей доброте, ни к вашей вежливости: этой привилегии они лишились, когда решили уничтожить вас.

Ведите себя вызывающе. Откажись умереть "хорошей" смертью. Нападающие, как правило, уходят от жертв, которые не играют по их правилам.

Третье:


Наконец, мы все должны публично выступить против травли инакомыслящих и несогласных. Ключ к разрыву мертвой хватки идеологического конформизма-поддерживать инакомыслие. Повышайте свой голос, ибо публичная речь-это сила, которая позволяет человеку разорвать узы одиночества.

Это говорит другим, и особенно жертвам травли, что они не одиноки. Не позволяйте своему коллеге, студенту или другу быть единственным оппозиционным или несогласным голосом в комнате.
 
Важно заявить о этом, даже если только для того, чтобы дать понять, что вы согласны не молчать. Поддержите людей, с которыми вы согласны, чтобы показать, что несогласие - это суть свободы и плюрализма.

Вы должны показать, что, какие бы угрозы ни исходили, угнетатель не владеет вашим разумом
. И если многие продемонстрируют, что угнетатели не владеют их разумом, угнетатели скоро обнаружат, что им ничего не принадлежит.

Таким образом, и только таким образом мы можем противостоять тирании как сообщество, а не как отчаянно изолированные индивиды.


Изолированный голос несогласия легко отбрасывается как крик нездорового ума.

Но если мы хотим быть свободными, если мы хотим заслужить и заслужить свою свободу (которая, как показывает история, никогда не является правом по рождению, но всегда оспаривается), мы должны присоединиться к другим голосам, которые говорят правду существующей власти.

Это действительно очень простая логика: один голос одинок и жалок. Два голоса - это группа. Действуя публично, выполняя политический акт, выступая и выступая за общее благо, люди могут добиться перемен.
 
По этой причине мужество является высшей политической добродетелью.

Ибо говорить правду власти, несомненно, влечет за собой серьезные опасности. Но его потенциальные выгоды огромны.

Это действительно может быть, как предположил Арендт в “Человеческом состоянии", " чудом, которое спасает мир”.


Источник: www.infobank.by

Понравилось? Отправь друзьям!


Оставить комментарий
  
Смело все нынче. Тут-бая жаль , а и infobank обожаемо.
h 04/02/2022 16:51

Дзякую, усё вельмі слушна
bam61 16/09/2021 11:37
Спасибо
si2019 16/09/2021 14:20
Другие новости